Многоликое синто: история

ДРЕВНОСТЬ: ПЕРИОДЫ АСУКА (552—646), ХАКУХО (646—710) И НАРА (710-794)


Как мы уже говорили в самом начале этой книги, даже само слово «синто» впервые стало использоваться для обозначения японских религиозных верований лишь после проникновения в страну буддизма. Столкновение с этим пришельцем извне впервые заставило японцев осознать, выделить и дать название собственной религиозной традиции, прямо соотнося и сопоставляя ее с «импортным» учением. (Однако надо обязательно помнить, что использование слова «синто» в качестве обозначения определенной религиозной традиции началось только в средние века, когда были предприняты первые попытки систематизации.) Ведь часто и мы начинаем задумываться над чем-либо лишь тогда, когда впервые сталкиваемся с «иным», непривычным, нарушающим прежнюю бессознательную безмятежность. При этом самым важным порою оказывается познание не только или даже не столько «иного», сколько прежде всего «своего», «привычного». Ибо только через понимание и осознание отличительных черт «своего» или просто «привычного» можно попробовать определить особенности «иного», или «необычного». Но что делать, когда это «иное» столь непривычно, столь «другое» не только своей экзотикой, но и утонченностью уровня своего духовного развития, что «своих» понятий и категорий, в которых можно помыслить новое, вообще нет? Выход один — принять и сделать «своими» «чужие» понятия и категории и попытаться выразить в них «свое».

Именно так поступили и поступали на протяжении всей своей истории японцы, вводя чужеземные понятия и применяя их к собственным реалиям. Конечно, это свойство всех народов и культур. Но в случае с Японией всё виднее и нагляднее благодаря ее островной обособленности. Япония находилась достаточно близко, чтобы в полной мере испытывать постоянное влияние высокой культуры материковой китайской цивилизации, но достаточно удаленно, чтобы не оказаться полностью поглощенной ею. Это касается и религиозной сферы. Японцы были достаточно свободны в использовании пришедших к ним из-за моря терминов и понятий, с которыми они позволяли себе обращаться достаточно вольно. Один из ярких примеров тому — заимствование самого слова «синто», неоднократно встречающегося в китайской философско-религиозной классике и означающего, согласно «Большому китайско-русскому словарю», 1) божественную истину; 2) порядок, установленный свыше; 3) дорогу к могиле; 4) веру в духов и наконец 5) «синтоизм».

Это заимствованное слово, переводимое по дословному истолкованию составляющих его иероглифов как «Путь богов», стали использовать для обозначения японской религии, противопоставляя ее тем самым заморскому «учению будды», то есть буддизму. Лишь в период Эдо (XVII—XIX вв.) японские ученые так называемой «национальной науки» (кокугаку) придумали для этой религии «исконное» название — каннагара-но мити. По смыслу это так широко и не прижившееся название не столь уж отличается от более привычного «синто», ибо, по сути, является японским прочтением китайских иероглифов с добавлением слова нагара — 'такой как есть, без искажений' и может быть переведено как 'истинно исходящий от ками путь'. Эти филологические изыски были составной частью духовной атмосферы того времени, когда пробуждение национального самосознания вызвало к жизни стремление определить, что есть чисто японское, и освободить этот «японский дух» от груза вековых наслоений чужеземных влияний, в том числе и языковых. Настоятельно рекомендуемое многими учеными того времени очищение японского языка от китаизмов весьма напоминает, совпадая в некоторой степени и во временных рамках, усилия министра народного просвещения России адмирала А. В. Шишкова (1754—1841) по замене иностранных слов сугубо славянскими. И так же, как у нас знаменитые «мокроступы», не прижились многие изобретенные японскими «национальными учеными» японизмы.

Однако до того времени было еще далеко, и с момента официального представления буддизма императорскому двору посланниками корейского княжества Пэкчэ в 538 г. вплоть до периода Муромати синто находилось в некотором подчиненном по отношению к буддизму положении. Хотя все положенные и систематизированные в уже неоднократно упоминавшихся «Уложениях годов Энги» синтоистские церемонии регулярно проводились при императорском дворе, верхушка общества, включая и императора, отдавала явное предпочтение заморскому учению. Так, например, в хронике «Нихонги» записано, что император Бидацу (572—585) «не верил в Закон Будды», а о следующем за ним Ёмэй (585—587) сказано, что он «верил в Закон Будды и почитал Путь богов». Но вот спустя почти сто лет император Котоку (645— 654) получает следующую характеристику: «Он почитал Закон Будды и пренебрегал Путем богов».

Это, однако, вовсе не означает, что синто было заброшено и позабыто. Конечно, по сравнению с философскими глубинами буддийского учения, разрабатываемого на протяжении столетий лучшими умами Индии, Тибета и Китая, синто выглядело весьма .".ледно. Но не столько этим или даже совсем не этим привлекал буддизм императоров и знать. Само учение буддизма на протяжении нескольких сотен лет было просто непонятым — уж слишком велик был разрыв в интеллектуальном развитии Японии и ее материковых соседей. Зато слова, содержащиеся в письме владетеля Пэкчэ, о том, что в этом «высшем из учений» «каждая мольба выполняется, и ничего не остается без ответа», явно привлекли внимание. Именно в качестве такого, более сильного, чем синто, магического средства, приносящего ощутимые блага в этой жизни, буддизм и был воспринят и под-держан при дворе. Ни о какой нирване, буддийском учении об иллюзорности «я» и прочих тонкостях никто и представления не имел в те времена! Диспут о принятии буддизма шел на уровне того, вызвана ли эпидемия чумы гневом местных богов, рассерженных почитанием «заморского ками», или же, наоборот, этот импортный бог прогневался за недостаток оказываемого ему уважения. Именно на таком уровне шла дискуссия о принятии учения, которое, как писал тот же князь Пэкчэ, «сам Конфуций понять не может», и чей только основной канон в китайском переводе составляет 100 томов по тысяче страниц в каждом! Эффективность буддийских обрядов в вызывании, например, дождя во время засухи — вот что ставилось во главу угла.

Конечно, сыграла свою роль и привлекательная величавость торжественных буддийских обрядов — все эти статуи, картины, утварь, музыкальные инструменты, песнопения. Ну и, конечно, храмовая архитектура. Ничего такого в синто и в помине не было. Помните, как наши предки, посланцы князя Владимира, после посещения храма святой Софии в Константинополе были настолько потрясены увиденным, что не могли понять, «то ли на небесах, то ли на земле» они находятся.

Поэтому неудивительно, что в течение достаточно длительного времени синто находилось как бы в тени буддизма. Трудно было что-то противопоставить высокому философствованию, пышности убранства храмов этого высокоразвитого во всех отношениях учения. Конечно, повторюсь еще раз, мало кто на первых порах разумел всю глубину буддийского учения о спасении, но именно недоступность разумению и создавала вокруг этого учения флер таинственности и сверхъестественного могущества, сообщавший ему особую привлекательность.

Однако буддизм вовсе не занимался целенаправленно вытеснением, а тем более физическим уничтожением всего, что было связано с местной религией. Во все времена и во всех странах буддизм мирно уживался с местными верованиями, включая их божеств в свою поистине всеохватную универсальную систему.

Здесь, прервав на время наш рассказ о синто, я хотел бы коротко изложить некоторые сведения (отчасти повторив сказанное во 2-й главе) той версии о буддизме, которая получила распространение в Японии. Это необходимо для понимания взаимоотношений, складывающихся между буддизмом и синто.

Основателем буддизма является принц Сидд-хартха Гаутама из рода Шакья, живший в VI— V вв. до н. э. на севере Индии. В возрасте 34 лет после напряженных поисков истины он сумел понять, в чем заключается причина человеческих страданий, и указать путь, ведущий к избавлению от них. С того момента, как ему открылась истина, его стали звать «буддой», то есть «пробужденным», «проснувшимся от сна иллюзий». Сиддхартха не является единственным мудрецом-«буддой». На этой земле были «будды» до него, будут и после. Кроме того, наш мир, по учению буддизма, не является единственным, и если будда ушел уже из нашего мира, то в других мирах многие будды здравствуют и поныне. Таким образом, слово «будда» является не именем собственным, а нарицательным именованием любого мудреца, прозревшего истину (конечно, в ее буддийском истолковании). Ставший буддой приобретает и определенные сверхъестественные способности, но будда — это не бог!

Согласно картине мироздания, во многом унаследованной буддизмом из индуистских верований, во всей вселенной нет ничего выше Универсального Закона, называемого Дхармой. Даже боги, существование которых вовсе не отрицается буддизмом, не властны над этим законом и подчиняются ему. Главное содержание его заключается в том, что все в этом мире имеет причину, не появляется и не исчезает без причины. Устранив причину, можно избежать и, скажем, нежелательный результат. Буддисты считали, что причиной наших страданий в мире является неведение. Устранив неведение, можно избавиться от страданий. В приложении к земному существованию этот Универсальный Закон проявляется в виде частного закона о карме, определяющего условия бытия существ. Все обитатели мира делятся в буддизме на шесть групп — обитатели ада, голодные духи, демоны ашура, животные, люди и боги. Все они после смерти (смертны даже боги, хотя их жизнь и невероятно длинна!) могут вновь родиться в прежнем облике, а могут оказаться и в другой сфере бытия в зависимости от благости или, наоборот, неблаговидности своих поступков при жизни. Все это и определяется законом кармы.

Задача любого существа — не просто оказаться в более благополучной сфере бытия, но вообще разорвать эту цепь рождений и смертей, ибо даже самая радостная жизнь кончается неизбежными страданиями, от которых ничто не защитит — ни слава, ни богатство. Всех подстерегают болезни, старость и смерть. Учение о том, как разорвать эту цепь, и составляет квинтэссенцию буддизма.

Так называемый традиционный буддизм — тхе-равада ('учение старейшин') — полагал, что путь к спасению весьма долог, и далеко не каждый способен пройти его. Для этого понадобится вновь и вновь рождаться в этом мире и каждый раз посвящать свою жизнь без остатка следованию пути, указанному буддой. Например, женщине надо в течение неоднократных перерождений улучшить свою карму, чтобы родиться мужчиной. Мужчине понадобится множество жизней, чтобы суметь стать монахом. И только монахи, сосредоточив все свои помыслы и дела на достижении конечного освобождения, тысячи раз вновь рождаясь в этом мире, смогут в итоге избавиться окончательно от страстей и войти в нирвану.

Однако эта достаточно грустная перспектива была коренным образом пересмотрена на рубеже нашей эры, когда в буддизме возникло новое течение, названное Большой колесницей, — махая-на. Его манифестом стала якобы вновь обнаруженная знаменитая Лотосовая Сутра, которую Будда повелел спрятать до той поры, пока его последователи не созреют до понимания содержащихся в ней глубоких истин. А суть их в том, что все существа без исключения смогут достичь спасения благодаря милосердию будды. Их карма может быть улучшена не только собственными усилиями, но и благодаря помощи следующих за буддами в иерархии этого учения существами, которых называют бодхисаттвами. Их, как и будд, тоже огромное множество, и каждый обладает собственной специализацией наподобие христианских святых. Они намеренно откладывают свой окончательный уход из мира, чтобы помочь всем жаждущим обрести освобождение. Более того, это спасение описывается не просто как «уход в нирвану», а в более привлекательной формулировке — «Каждый может стать буддой!» Именно эта идея, провозглашенная впервые в Лотосовой Сутре, и объясняет название этого нового направления в буддизме — оно, как большая колесница, на которой могут поместиться все страждущие, доставит их к конечной цели. По контрасту прежнее учение было названо Малой колесницей — хинаяна, это название воспринимается приверженцами старого толкования как уничижительное. Это традиционное толкование, обычно называемое «учением старейшин», или тхерава-да. по-прежнему влиятельно в некоторых странах Юго-Восточной Азии, например таких, как Таиланд и Шри-Ланка. В Японию же, через Китай и Корею, пришло и распространилось новое течение. Но оно не было однородным.

На этом долгом пути в рамках махаяны возникали все новые и новые интерпретации. Одни считали, что вся проблема в омраченности сознания, которое, будучи очищенным, воспримет мир как он есть и тем самым просветление будет достигнуто (виджнянавада — 'учение о сознании'). Другие полагали, что в каждом из существ есть некая «природа будды», которую надо извлечь из-под скрывающих ее наслоений (татхага-тагарбха). Третьи считали, что два мира — истинный и тот, в котором мы живем, существуют как бы параллельно и тесно взаимосвязаны, что у каждого явного предмета или явления есть тайная истинная сущность, открытие которой с помощью особых практик ведет к просветлению (эзотерический буддизм, называемый чаще всего тантраяной или ваджраяной). На основе этих принципов возникали многочисленные школы, которые проповедовали уже какую-то конкретную методику спасения, используя для ее обоснования один из вышеперечисленных постулатов, а чаще всего их комбинацию.

При этом названные течения буддизма не были взаимоисключающими. Общие принципы оставались едиными. Однако буддизм допускает разнообразие конкретных способов достижения просветления или истолкования тех или иных положений. Главное — единая цель, а потому в буддизме нет авторитарности и нетерпимости, ибо если нет ортодоксии, то нет и ереси, если нет убежденности в обладании монополией на истину, то нет и гонений на инакомыслящих. Буддизм удивительно гибок и объединяет в себе множество интерпретаций и подходов, порой весьма и весьма различных. Как говорят японцы, вершина у горы Фудзи одна, но ведут к ней сотни тропинок. Это фундаментальное отличие менталитета не только японцев, но и многих других азиатских народов, столь несвойственное иудео-христианской культуре.

Буддизм, придя в Японию, не начал с разрушения синтоистских святилищ или убийств священнослужителей, как поступили первые христианские миссионеры, попавшие сюда в XVI в., а, как и во исех странах, где он распространялся, вполне терпимо отнесся к местным божествам. Это отношение на первых порах укладывалось в два привычных для иуддизма типа взаимоотношений с местными божествами:

• японские ками рассматривались, наравне со всеми другими божествами, как страдающие существа, которых нужно спасать, поэтому к синтоистским святилищам были приставлены особые монахи, в обязанность которым вменялось чтение буддийских писаний-сутр пред ками, дабы и те смогли достичь просветления;

• японские ками, так же как и индийские дэвы и прочие божества, включались в пантеон местных .ащитников буддийского учения и будд от козней :.лых сил, а впоследствии их стали рассматривать паже в качестве местных покровителей буддийского учения.

Что касается первого варианта, то порою сами японские ками «заявляли» о необходимости своего спасения. Вот запись, относящаяся к 715 г. Во сне к священнослужителю святилища, покровителем которого являлся известнейший вельможа, министр двора Фудзивара-но Мутимаро (680—737), явился сам ками по имени Кэхи и сказал следующее:

И ками, и людям ведомо, что господин чтит Закон Будды. Да исполнится воля моя и будет построен во благо буддийский храм для меня. По карме моей про шлой жизни уж давно я стал ками, а ныне желаю еле довать путем Будды и вершить благие дела.

И на территории синтоистского святилища дей ствительно был построен буддийский храм. Таки храмы при синтоистских святилищах получили осо бое название — дзингудзи (дзингу — 'палаты 66 жества', дзи — 'буддийский храм'). Первое упоми нание о строительстве подобного дзингудзи отно сится ко времени государыни Саймэй (655—661), г уже во второй половине VIII в. они стали явлением повсеместным. Сначала дзингудзи строились именно ради спасения ками от земной юдоли.

Вот пример еще одного заявления ками. Эта запись относится уже к 763 г.:

Я ками по имени Тадо. За целую вечность накопил я дурную греховную карму, и путь богов стал мне воздаянием. Ныне желаю навеки избавиться от тела ками и обратиться к Трем Сокровищам 1.

В ответ буддийским «наставником в медитации» по имени Манган возле горы, которая считалась «божественным телом» (синтай) этого ками, была сооружена молельня, в ней установили статую ками, а сам ками тут же получил титул бодхисаттвы.

Записей подобного рода «обращений» божеств сохранилось изрядное количество. В них привлекает внимание и определенная двусмысленность, связанная с использованием термина синто ('путь богов'). Ведь записанное теми же иероглифами понятие су1 Три Сокровища — это три высшие ценности буддийского учения: сам Будда, его учение и монашеская община. Выражение «обратиться к Трем Сокровищам» является стандартной формулой, означающей желание принять буддизм.

шествовало в буддизме еще до его прихода в Японию и обозначало совокупно три из шести сфер бытия, населенных сверхъестественными существами (боги, демоны и голодные духи).

Однако, с другой стороны, со временем японские /сами стали почитаться в специально сооружаемых на территории храма синтоистских святилищах в качестве местных защитников буддизма. Дело в том, что буддизм в Индии включил в свой пантеон всех основных индуистских божеств, которые стали почитаться в качестве защитников Будды и его учения от злых сил. Пройдя через Китай, Корею и наконец достигнув Японии, буддизм сохранил и принес с со-бой и этот аспект своего учения. Поэтому во многих крупных буддийских храмах Японии вас встречают D притворах входных ворот статуи этих индийских (южеств с весьма свирепым выражением лица и фигурами культуристов. Их грозный облик и должен отпугивать всякую нечисть при попытке проникнуть it святая святых.

Поэтому неудивительно, что первым ками на нионской земле, выступившим в такой роли, был воинственный Хатиман, о котором мы уже расска-(ывали. Именно к нему обратился император Сёму (724—749), задумавший в 743 г. строительство грандиозного буддийского храма Тодайдзи (он до сих пор остается самым большим деревянным сооружением в мире, его размеры 50 на 57 метров, высота 49 метров) и не менее грандиозной статуи высотою 1 6 метров космического будды Вайрочана (Сияющий, Солнечный, яп. Бирусяна), почитаемого школою Кэгон.

Что же подвигло императора на такое грандиозное строительство, для завершения которого он обещал «горы срыть»? Можно предположить, что решение было прежде всего идеологически мотивированным. Право императора на власть традиционно обосновывалось тем, что он является потомком Ама-тэрасу, но ведь и другие знатные роды вели своя происхождение от богов. Конечно, говорить о том, что император был первым среди равных, было бы] преувеличением, но, очевидно, «синтоистское» обо-| снование его права на власть не было абсолютно не-i пререкаемым, особенно в условиях, когда другие древние роды сохраняли влияние и силу. Император нуждался в новом обосновании своего права властвовать, которое не могло бы быть оспорено никем. Ведь именно после очередного заговора знати принимается решение о строительстве Тодайдзи.

Конечно, «высокоразвитый» буддизм в сравнении с «примитивным» синто имел и другие привлекательные стороны, истинные или мнимые, о которых мы! говорили выше. Прежде всего — как носитель более высокой культуры и более сильнодействующее магическое средство. Но все же главным мотивом поддержки буддизма государем были, скорее всего, соображения идеологического порядка. Недаром из] многочисленных будд император выбирает будду Вай-рочана, прославляемого в главном тексте школы Кэ-гон — знаменитой Сутре Цветочного Убранства. В этом тексте раскрывается высшая истина: оказывается, все остальные будды, включая и «исторического» будду Сиддхартха Гаутама, которого мы почитаем как основоположника буддизма, есть не более чем воплощения, эманации предвечного космического будды Вайрочана. Его тело тождественно Вселенной, и потому «отдельность» других будд, как, впрочем, и всего сущего, иллюзорна, ибо объединена в высшей реальности этого космического будды. Отсюда сделать практические выводы, удобные для центральной власти, несложно. Достаточно уподобить императора этому будде, чтобы получить хорошо аргументированное обоснование непререкаемости императорской власти, абсолютности централизованного государства, а также необходимости подавления сепаратизма или любых посягательств на эти устои. Конечно, о всех таких вещах никогда вслух говорить принято не было, поэтому сам Сёму в Указе по поводу строительства Тодайдзи заявляет:

... и услышали,

что среди учений разных слово Будды все прочие превосходит для защиты государства нашего.



Перевод Л. М. Ермаковой

Но при этом Сёму вовсе не отрекался от прежних богов. Более того, он обращается к ним с просьбой содействовать этому начинанию:

И вот, желая... воздвигнуть статую Будды,

Вознесли мы моления

богам (ками. — А. Н), на Небе пребывающим, на

Земле пребывающим, и почести воздали душам государей разных времен...

Перевод Л. М. Ермаковой

Однако, несмотря на то что боги «согласились», грандиозное строительство потребовало таких усилий и расходов, что, казалось, никогда завершено не будет. Тут император обращает свои взоры к конкретному ками — Хатиману, который, как следует из текста Указа о пожаловании его рангом, не просто согласился, а активно содействовал этому строительству:

В минувшем году дракона возносил государь моления

будде Русана (Вайрочана.),

пребывая в храме Тисикидзи в земле Кафути, уезде

Оогата и помыслил так:

«И мы [статую] построим», — но никак то ему не удавалось.

И вот великий бог Хирохата-но Яхата (Хатиман. — А. Н.) пребывающий в уезде Уса страны Бидзэн, так поведать

соизволил: «Я, божество, приведу с собой богов небесных, богов

земных, и непременно построю...», — так он поведал и построил. И государь радовался и благоговел. И теперь должно государю, в трепете пребывая, [богу] пожаловать...

Перевод Л. М. Ермаковой

В той же хронике «Секу Нихонги» («Продолже ние Нихонги»), где помещены приведенные выше указы, в записи, относящейся к 750 г., говорится что Хатиман сам выразил желание явиться в сто лицу, и когда туда прибыла главная жрица его святилища, которая, кстати, приняла монашеский постриг по буддийскому обряду, в честь этого события была устроена грандиозная служба. Впоследствии Хатиман был удостоен титула «Великий бодхисат-тва» (первая запись об этом относится к 809 г.).

Помимо этого вполне достоверного исторического факта о «помощи» Хатимана сохранились и другие «свидетельства» о содействии синтоистских божеств в строительстве этого огромного буддийского храма.

В сборнике средневековых легенд «Кондзяку мо-ногатари» говорится, что когда при строительстве Тодайдзи не хватало золота, божество горы Канэ-но такэ указало на его месторождение. А в хронике «Секу Нихонги» имеется запись, свидетельствую тая, что после обнаружения месторождения золота, необходимого для украшения статуи Вайрочаны, приношения делались синтоистским святилищам. Ревностный буддист император Сёму откликнулся на это событие такими словами:

«Боги неба и земли Вняли, знать, моей мольбе, Повелители земли — Души предков — помогли. То, что в давние века Скрыто было от людей, Обнаружили в земле В век правленья моего», — Божеством являясь сам, Думать так изволил он.

Манъёсю. № 4094

Однако ками не всегда безоговорочно помогали буддам. Если строительство буддийского храма затевалось без их одобрения, то возмездие следовало незамедлительно — храм подвергался разрушению, гак как на его строительство шли деревья из священной рощи (запись 773 г.); правитель заболевал, когда по его велению в основание буддийского храма укладывали камень со священной горы (запись 771 г.).

Появление многочисленных записей такого рода к концу VIII в. свидетельствует о том, что статус японских ками в глазах местного населения все повышался. Синто как бы высвобождалось из-под гипноза безоговорочного авторитета «пришедшего из-за моря» учения. По мере освоения материковой культуры осознание японцами того, что и мы, мол, «не лыком шиты», распространялось и на местных божеств, поднимая их роль и статус. Ками уже не просто страдающие существа, нуждающиеся в спасении,

но и самостоятельная сила, без поддержки которой буддам не справиться.

Усиление этого «религиозного национализма» проходит красной нитью через всю историю религий в Японии вплоть до XIX в., конец которого ознаменовался призывом «уничтожить Будду, убить Шакью». Конечно, до этого было еще слишком далеко, но каждая эпоха была ступенькой на пути подъема национального сознания, который, к сожалению, закончился в XX в. националистической лихорадкой.

Продолжение:
От древности к средневековью: Период ХЭЙАН (\"JQA__1185)
ХОНЛЗИ СУЙАЗЯКУ
РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ: ЭПОХА КАМАКУРА (1185-1333)
Санно итидзицу синто (синто единой реальности Горного Владыки)
Рёбу синто (Двухчастное синто)