Мистика и оккультизм в синто

«Душа слова» (котоаама): ямагути сидо: (1765— 1842) и накамура ко:до


Учение о «душе слова» {котодама) было важной составляющей усилий по восстановлению «древнего синто». Это была одна из «священных наук», которую включали в состав своих учений деятели практического толка, типа уже упомянутого нами основателя школы Оомотокё. Первым же теоретиком ко-тодама в эту эпоху стал Ямагути Сидо:. Он был выходцем из старинного рода, в котором из поколения в поколение передавалась тайная схема, увязывающая отдельные слоги японского алфавита с их тайным значением (мы помним, что в Японии наряду с заимствованными из Китая иероглифами есть своя фонетическая азбука, в которой каждый знак обозначает не отдельную букву, а целый открытый слог, состоящий, за редким исключением, из согласного и гласного). Называлась эта схема «Августейший дух великого прорицания» («Футомани-но митама»), или, иначе, «Дух застывшего огня» («Каготама»). В течение 30 лет Ямагути Сидо: бился над разгадкой этой схемы и только в возрасте 51 года, получив посвящение в древнюю традицию храма Фусими Инари в Киото, понял, что наконец ему в руки попал ключ к разгадке тайны. Результатом прозрения стало его собственное учение о котодама, названное им «Наукой эры богов» («Дзиндайгаку»), на основе которого он разработал даже последовательную космогоническую схему, описывающую творение Вселенной, богов, земли и появление котодама. Итогом его изысканий в этой области был вывод, что все предметы и явления возникают в результате способности котодама к творению (мусуби), которое сводится к переплетению в различных вариантах двух базовых стихий — огня и воды, а из них и состоит все в этом мире.

Почти одновременно с Ямагути Сидо: свою систему разрабатывал Накамура Ко:до:, о жизни которого почти ничего не известно, нет даже дат его рождения и смерти, хотя учеников у него было, похоже, множество. Ему принадлежит знаменитая мандала «Пречистое Зерцало» («Масуми-но Кагами»), которая изображает символический строй Вселенной. К 50 главным звукам японского языка, выражаемым на письме знаками, Накамура добавил еще 25 для отдельного написания озвонченных и оглушенных согласных в начале слога (например, слог ха в озвонченном виде читается как ба, а в оглушенном — как па). Все 75 букв своего алфавита, для записи которого Накамура применил один из видов знаков «Эры богов», он расположил в виде вертикальной таблицы по пяти знаков в строке. Внизу располагались самые «тяжелые» звуки, а в верхней части, соответственно, самые «легкие». Так была создана эта знаменитая мандала, которая воспроизводила не только иерархически организованный звуковой строй японской речи, но и многослойную структуру бытия, где каждому уровню соответствует свой ряд запечатленных на письме звуков.

Во многом совпадающие построения этих двух изыскателей были развиты целой когортой их последователей и в итоге включены в систематизированном виде в учение «новой религии» Оомотокё (Великий исток, или Великая основа), о которой мы уже упоминали.

В целом можно сказать, что все эти восстановители «древнего учения» о котодама исходили из тех же представлений о «мистической фонетике», что, скажем, и индийские тантрические мистики X—XI вв. Они считали, что сотворение мира начинается с тонких вибраций, постепенно превращающихся в звуки «священного языка» — санскрита, из которых складываются слова, а потом возникают и сами «материальные» явления и вещи, этими словами обозначаемые. Некоторые слоги (внимание, тут сходство почти полное!), называемые индусами биджа мантра (биджа — 'семя'), являются не чем иным, как звуковой манифестацией главных космических сил. Например, слог ям соответствует ветру, рам — огню, a знаменитый ом — вообще всесилен. Поэтому овладевшие тайным знанием «больших мантр», в которых сочетаются в определенном порядке эти «исходные мантры»-семена, могут управлять стихиями и даже повернуть для себя вспять процесс космической эволюции, чтобы достичь состояния изначальной неразделенное и покоя, которое и составляет цель тантрической практики (помните, ведь достижение изначального хаоса кантон, когда земля и небо были не разделены, почиталось главной целью во многих синтоистских системах, основанных во многом на даосских представлениях, прежде всего Ёсида синто). В Японии эта система была передана в интерпретации школы эзотерического буддизма Сингон («Истинные Слова», что является переводом санскритского мантра), о которой мы уже рассказывали.

Весьма схожие представления мы находим и в одном из направлений средневековой кабалистики, в которой абсолютно трансцендентный миру бог начинает творение, произнося 22 священные согласные буквы иврита и складывая их в слова. Соответственно, познавший их тайный смысл может даже воспроизвести акт сотворения мира, комбинируя определенным образом священные звуки в словах и фразах.

Известна и ренессансная система знаменитого Пико делла Мирандола, соединившего учение каббалы с весьма схожей «фонетической магией» герметической традиции, восходящей еще к религиозным представлениям Древнего Египта.

Японские же специалисты XVIII—XIX вв. по ко-тодама в целом полагали, что сущность ее составляет исконная способность к порождению через соединение (мусуби). Эта мистическая сила тама, позволяющая оказывать воздействие на мир, пребывает в каждом слоге японской фонетической азбуки, поэтому овладевший надлежащим словоупотреблением обретает возможность воздействовать на мир. Помните уже цитированные мною слова средневекового поэта Ки-но Цураюки о том, что слово движет миром? Эта кажущаяся простым поэтическим преувеличением формула обретает в свете изложенного выше учения о котодама вполне конкретный прямой смысл. Отсюда и представление о духовной силе древних молитвословий норито, в которых нельзя изменить ни слова, иначе весь эффект, скажем, от «Слов великого очищения» пропадет или же, в худшем случае, будет вообще обратным.

Отсюда оставался только один шаг до вывода, который сделали раньше и индийские и еврейские мистики — священный текст имеет кроме явного еще и тайный смысл, который можно понять, исходя из мистического значения составляющих его знаков. Знаменитый аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес в своем эссе «Оправдание каббалы» (1932) точно подмечает то главное условие, которое делает подобное мистико-фонетическое истолкование возможным:

Суть допущения (на котором основывались каббали-сты) сводилась к представлению о Священном Писании как об абсолютном тексте, в котором доля случайности практически равна нулю. Прозрение замысла Писания чудом ниспослано тем, кто заполняет его страницы. Книга, в которой нет места случайному, формула неисчислимых возможностей, безупречных переходов смысла, ошеломляющих откровений, напластований света. Можно ли удержаться от соблазна снова и снова на все лады перетолковывать ее, подобно тому, как это делала каббала?

Именно как боговдохновенный текст, в котором нет случайных знаков, по крайней мере в важнейших понятиях и именах богов, стали воспринимать многие приверженцы «древнего синто» его «священное писание» — «Кодзики». Рядом с академической филологией Мотоори Норинага, стремившегося через всемерное изучение и сопоставление древних документов понять истинный смысл древних слов, приверженцы мистической филологии полагали, что настоящее значение слова — это объединяющая производная тайных смыслов исходных слов-кирпичиков, которые и образуют «большое» слово.

Вот два примера толкования уже хорошо известного нам слова Такамахара ('Высокая Равнина Неба'). Первое из них принадлежит Ямадзаки Ан-саю, последователю Мотоори Норинага:

Выражение «Высокая Равнина Неба» — Такамахара наиболее важно в синто. Иногда оно указывает на небо, тогда как в некоторых случаях им обозначают императорский трон, а бывает, что так называют сердце человека или даже место, где находится святилище. Кажется, что они указывают на разное, но суть всего этого едина — это место обитания ками.

Второе же истолкование было сделано основателем Оомотокё — Дэгути Онисабуро, унаследовавшим и систематизировавшим «науку о кошодама». Поскольку цитата слишком велика, позволю себе изложить ее своими словами:

Понятие Такамахара состоит на самом деле не из трех, а из четырех слов, а именно гпакаа, пгаама, кая-ма и хара. Такаа — это центробежная «божественная сила», пгаама — центростремительная, каама — переменная сила, а хара — вращательная. Таким образом, Такамахара — это энергетический центр мира.

В подобном духе толковались и другие термины, и целые тексты, часто даже на слоговом уровне. При этом значение, присваиваемое тому или иному знаку-звуку, различалось в зависимости от толкователя.

Распространению такой техники истолкования способствовали и особенности японского языка, сделавшие «языковые игры» давним и излюбленным занятием. Дело в том, что в японском языке есть масса односложных слов, среди которых множество омонимов, то есть одинаково произносимых слов. В основном это так называемые «китайские» чтения иероглифов, которые были заимствованы вместе с письменностью. Но если в китайском языке, который является тоновым, один и тот же слог, прочитанный с разным тоном, означает разные вещи (классический пример слово ма, имеющее, в зависимости от тона, значения 'лошадь', 'мама', 'конопля' и 'ругать'), то в японском таких тоновых различий нет, и эти слова превращались в полные омонимы, различимые только на письме. Поэтому буддийские сутры, используемые в Японии в их китайском варианте (без перевода) и читаемые «по-китайски», на слух абсолютно непонятны и воспринимаются большинством и поныне как своеобразные мантры, не имеющие смысла магические заклинания. Самая короткая из сутр — Сердцевинная Сутра Достижения Высшей Мудрости (санскр. Праджняпарамита-хридая сутра, яп. Хання-сингё) часто используется, особенно старшим поколением, в качестве стандартной молитвенной формулы, читаемой во всех священных местах. Однако глубочайший религиозно-философский смысл ее для большинства непонятен.

К тому же, кроме «китайских чтений», есть еще и множество исконно японских односложных слов, что только расширяет возможности любителей поупражняться в словесной эквилибристике. Например,

в отнюдь не исчерпывающем все варианты «Большом японско-русском словаре» имеется 12 словарных статей на короткое слово ка, обозначающее понятия от комара до аромата.

Более того, ситуация становится еще более запутанной, если мы учтем, что поначалу подбор иероглифов к одному и тому же японскому слову мог основываться как на чисто фонетическом принципе вне зависимости от смыслового значения иероглифа (так записано множество исконно японских слов, названий и имен в тексте «Кодзики», а в «Манъёсю» — вообще сплошь по такой системе), так и с учетом смысла иероглифического знака. При этом во многих случаях, особенно в древности, весьма часто одно и то же слово записывалось в разных текстах и даже в разных местах одного текста по-разному. Можно только представить себе, какой простор для толкований это открывало! Этими возможностями, например, в полной мере воспользовался клан Ватараи, стремившийся, как мы помним, поднять авторитет божества Внешнего святилища в Исэ. «Второе» имя этого божества — Микэ-цу ками — исходя из традиции всегда толковалось как Ками божественной пи-щи-микэ. Однако Ватараи настаивали на том, что кэ — это не пища, а «эфир», «божественная субстанция», в чем смогли убедить даже такого знатока традиции, как Китабатакэ Тикафуса, написавший знаменитые «Записки об истинном престолонаследии божественных владык», в которых он и поддерживает версию Ватараи.

Подобные истолкования весьма часты и в наши дни. В энциклопедическом словаре «Синто дзитэн» (1994) отмечается, что наряду с традиционными «запретными словами» все время появляются новые. Например, нельзя дарить больному цветы сикурамэн ('цикламены') и сайнэриа ('сайнелия'). Оба слова вообще иностранного происхождения, но в первом из них содержатся слоги си, что значит 'смерть' и ку — 'страдание', а во втором — целый блок сайнэ-ри, что значит 'вновь слечь'.

Не обошлось и без составления синтоистских мантр-заклинаний, сложенных под прямым влиянием эзотерического буддизма. Одна из наиболее известных, которую надо было произносить при потряса-нии десятью «божественными тама» в традиции священнического рода Накатоми, звучала так:

Хи фу ми ё и му на я ко то нотари, фурубэ, юраюрато фурубэ

Приблизительный перевод ее таков: 'Я считаю «один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять» и трясу, сильней и сильнее трясу'. Каждый слог здесь, как и в санскритских мантрах эзотерического буддизма, имеет свое мистическое значение, доступное лишь посвященным. Но в Японии не только звуки, но и числа имеют свой тайный смысл и душу, называемую кадзудама.

Продолжение:
«ДУША ЧИСЛА» (КАЛЗУЛАМА): ОКАМОТО ТЭНМЭЙ (1897-1963) И ТОМОКИЁ ЁСИСАНЭ (1888-1952)
«Доска изначальных чисел» («Гэнсу:бан»)
О-БАКЭ: ЧУДИЩА, ОБОРОТНИ И ПРИВИДЕНИЯ
О-БАКЭ: ЧУДИЩА, ОБОРОТНИ И ПРИВИДЕНИЯ
Этнографическое изучение синто: янагита кунио (1875-1962) и Орикути Синобу (1887-1953)